работа макса афанасьева
Сразу на вокзале я бы раздавала всем приезжающим в Херсон упреждающие буклетики – мол, в городе идёт отстрел всех, кто пошутит про бессонницу и её генитальные причины. Задолбали. Лучше бы шутили про местных художников. Один вот Волязловский чего стоит как засватанный, то ли клоун, то ли гений, но крест на зашитых от алкоголя ягодицах поди уж вся страна видела – рабочий орган у Волязловского его задний фасад, он же – участник всех перфомансов и видеоартов, ну что поделать, чем богаты... Вообще, писать обзоры об искусстве – не моё дело. Для этого надо быть человеком слова, а я - человек буквы, причём не знаю, какой точно. И даже не буквы, а – запятой. С меня взятки гладки. Я тут вообще патроны раздаю.
Херсон художественный разделён на две части незримой стеной – не Плача, но Пофигизма. В «старом городе» живут заслуженные-перезаслуженные, преподающие студентам в вузах, сеющие в них (в студентов) свои представления о прекрасном. Сами представления можно увидеть на любой выставке. Если это художники – то натюрморт с рыбой (калиной, малиной - возможны варианты), голая женщина (вид сзади, без вариантов), утро на Днепре (тоже без вариантов). Если выставка фотографов – то паутинка (с росой, паучком, листиком – возможны варианты), голая женщина (обработанная Photoshop – возможны варианты), пенсионеры на митинге, утро на Днепре (без вариантов). Вот и всё, что вам нужно знать об официальном искусстве Херсона. Но очень важно помнить, что оно есть! Потому что именно оно питает корневую систему абсурдной жизни по другую сторону стены.
Ту, «другую», художественную тусовку Херсона сквотерами тоже не назовёшь: здесь любят обживаться основательно и уютно, как это водится в провинции. Мол, протестовать – так с комфортом. Движение состоит из всего, что само себя отвергло от мэйнстрима. Об этом подробнее. Многие знаковые для херсонцев фигуры – Владимир Ткаченко («Ундервуд»), Игорь Горин («Chillibombers»), - успешно стартанув в столицах, сами стали мэйнстримом. Это логично. В мегаполисы из Херсона по-прежнему едут, в бездну падают, звёзды зажигают, и это кому-нибудь нужно – в первую очередь, самим звёздам. Некоторые возвращаются, не став лузерами, но устав от прыжков в банке с пауками. У самых умных возвращенцев есть свой ответ на вопрос – почему вернулся. Спросите художника Славу Машницкого – что, плохо ему было в Москве? Или в Киеве плохо? Не плохо, но дома лучше. В своей херсонской квартире Слава создал сначала галерею «СС/02», а потом и музей современного искусства, причём за год до Пинчуковского. Музей ценен именно тем, что законсервировал то лучшее, что было в атмосфере квартирников 80-х. Первую выставку «Живопись» Машницкий вместе с художником Платоновым нарисовали прямо на стенах квартиры. Через две недели закрасили. Потом Машницкий нарисовал в углу комнаты берёзы и выставил самопальные гербарии милой женщины, ничего не знающей о современном искусстве. Потом было много чего… При этом Вячеслав Машницкий остаётся великолепным живописцем, а его концептуальная «Куликовская битва» остаётся одним и моих любимых произведений.
Вячеслав Машницкий в херсонском музее современного искусства
Если в музей В.Машницкого перед приходом лучше позвонить, то большая серая дверь Центра «Тотем» открыта практически всегда. На двери нет ни вывески, ни звонка – кому надо, того ноги всё равно сюда приведут. Некоторые входящие задерживаются надолго. Хотя «Тотем» делает то, что, может быть, и делать-то не следовало бы: вытаскивает на поверхность аутсайдеров, которым лучше бы ничего не знать о внешнем мире – для сохранности. С другой стороны, как не съездить в домик бабушки Полины или в музей тоталитаризма. Об этом подробнее.
Бабушку Полину Райко в Цюрупинске под Херсоном нашли году эдак в 2002-м. Она слыхом не слыхивала ни про какой наив-примитив. Бабушка пережила и мужа, и сына-уголовника, и любимую дочь, которая погибла в аварии, и в 72 года начала рисовать: покупала на базаре самую дешёвую красочку ПФ и рисовала на воротах, стенах, потолках. Даже все двери разрисовала. Бабушку обнаружили падкие на местный колорит “зелёные туристы”. Пошла слава, но не деньги: раз в полгода приедет автобус, гости походят по дому, поахают, соберут в шляпу по рублю… Но бабка и тому радовалась. В художественной чистоте её эксперимента можно было не сомневаться – в доме не было книг, а телевизор пропил сын (когда был жив). Подберёт бабушка возле церкви этикетку от церковного кагора – нарисует в гостиной храм. Принесут баптисты открыточку с Пасхой – нарисует ангела с детьми, только звезда нам ним не белая, а красная. А когда помер муж, нарисовала его в лодке с удочкой и разноцветными бутылками – мол, пусть на том свете будет у него всё, что любил при жизни: и вино, и водочка, и коньячок, и красивая удочка, какой при жизни не было. На одной из стен Полина Райко нарисовала Дорогу в Рай. Зимой 2004 года в доме оставалась только одна не закрашенная плоскость – обратная сторона зеркала… На ней бабушка нарисовала свою последнюю работу – автопортрет, на котором она молодая и красивая. После этой работы Полина Райко ушла, как будто завершив какую-то миссию. А дом остался. И остались везучие люди, которым посчастливилось знать бабушку Полину. И счастливцы, которым ещё повезёт в этом доме побывать.
дом полины райко
Домик Полины Райко у посетителей вызывает всегда адекватную реакцию. Поэтому «тотемовцы» туда возят всех. А настоящую проверку на адекватность в Херсоне проходят в другом месте – в Музее Тоталитаризма, что на улице Энгельса. Хочется писать с большой буквы, хотя музей неофициальный (впрочем, здесь речь вообще только о неофициальном искусстве). Музей находится во времянке у психиатра Витала Трибушного. Вход бесплатный, но по предварительной договорённости, потому что хозяин музея ведёт приём пациентов в доме, где стены увешаны портретами битлов, а центровой объект – резное деревянное кресло. Сам музей состоит из объектов и аллюзий. Старые и новые картины, плакаты, репродукции, мутировавшие куклы, искорёженные предметы – все экспонаты объединяет вездесущий кумач и то, что в уголке на аккуратной бумажке цитата из классиков марксизма-ленинизма и решений партии поясняет, как именно надо понимать этот объект. Так, на детской картине, где Красная Шапочка встречает Волка, зверю на шерстистую грудь психиатром добавлен алый бантик, а в уголке цитата: «Податель сего мандата имеет право пользовать женщин и девушек классово чуждых элементов (Ленин)». Такой мандат Виталу показали в Питере на каком-то слёте – то ли неформалов, то ли наоборот. А Шапочку и Волка показали ещё в детстве. В молодости же показали кузькину мать преподаватели вуза и активисты КГБ – судьба многих неформалов. Но немногим удалось избежать мутаций в менеджеров среднего звена и отомстить системе по-настоящему – так, как мстит Витал (ну, или думает, что мстит). Врач-психиатр продолжает водить в свой самодельный музей политиков местного разлива и получает удовольствие, глядя, как они прозревают. Для пущего прозревания на входе в музей Витал просит вытереть ноги о красный коврик с изображением серпа и молота…
Не будем о грустном. Хотя это весело. Будем о Волязловском. Кстати, его «Тотем» обнаружил совсем рядом с музеем тоталитаризма – в районном доме пионеров. Там Стас Волязловский (в народе – Стасевич) учил детей лепить из глины зайцев и не только. Потом, спустя много лет, провозгласив себя пенис-артистом, став подвижником дуп-арта и показав голую задницу всему миру, художник Волязловский скажет: «Меня всегда к этому тянуло, но я боялся. А в «Тотеме» мне объяснили, что это – современное искусство…» На самом деле, Волязловского любят не за его анатомию, а за то, что он хорош – и как фотограф, и как керамист, и как график по бабушкиным занавескам и наволочкам. А количество производимого Волязловским видеоарта заставляет «Тотем» задуматься о расширении Стасевича до отдельной продакш-студии. Он реально хорош. И даже не потому, что трижды женат и про его личную жизнь не знают разве что в Воркуте. И не потому, что он стал одним из немногих украинских фаворитов московской галереи «Риджина». Хотя Волязловскому прочили эмиграцию из Херсона, он остался в нём. Стас органичен Херсону и питается им, параллельно питая «Тотем» историями из своего детства о том, как на чердаках ловили голубей и потрошили, не разрезая, засовывая палец в задний проход; историями из молодости о том, как он бил наколки товарищам по палате в больничке для душевнобольных, когда косил от армии; историями из своего быта – пересказами диалогов о современном искусстве с мамой, которая не понимает, что её сын делает в розовых женских трусах на кухне с фотоаппаратом в одной руке и топором – в другой.
работа станислава волязловского
У Волязловского есть жена, зовут Юля. Это святая женщина, потому что терпит Волязловского, великолепно закатывает баклажаны и помидоры и безропотно участвует в съёмках всего видеоарта, в котором мы давно не видели Юлю одетой. А ещё Юля красиво срисовывает с «Анатомии для художников» людей. В её исполнении древние модели кажутся очень знакомыми – ну точно наша дворничиха Зина Петровна, ну вылитый заместитель мэра по коммунальному хозяйству, только они все голые и от этого такие земные…
Когда художник, прибитый жизнью к берегу «Тотема», начинает понимать, зачем он здесь, ему делают выставки, причём чаще за пределами Херсона, а то и страны. Причём для этого быть художником не обязательно, а иногда и нежелательно. Иначе творчество переходит в профессию, профессия – в зарабатывание денег, а зарабатывание денег, как известно, ещё никого до добра не доводило. Центр «Тотем» вообще суть приют для того, что не захотело стать мэйнстримом по причинам, понятным только самим тотемовцам. Конечно, Макс Афанасьев не против свозить свою инсталляцию в Берлин, Стас Волязловский – выставить свои подушки в Стокгольме, Нью-Йорке и Лондоне, а Коля Мамон – сделать выставку фотографий, собранных в макулатуре и отнятых у бомжей, в Люблине. Но суть не в этом. Суть в процессе. Процесс «в живую» можно понаблюдать на фестивале «Terra futura», когда на несколько дней херсонская тусовка и приехавшие именитые, но в большинстве случаев незваные гости погружаются в видеоарт и фотовыставки, а в состоянии апофеоза выезжают в село Чернянка. К фестивалю подтягиваются силы студентов, не до конца покалеченных учебным процессом, и просто товарищи по оружию. В результате в селе, где в начале века тусовались первые футуристы, происходит художественный процесс, при котором никто никому ничего не должен. И это важно.
Отполировать впечатления о Херсоне лучше всего в Белозёрке. Здесь живут и работают Саша Печёрский и Саша Жуковский – аутсайдеры не только живописные, но и географические, хотя до Белозёрки всего минут двадцать, но для Саш это прекрасная защита от цивилизации. В мастерской по производству мебели они заодно производят аутсайдер-арт. Лично я уже жалею, что рассказала Сашам о том, что это такое, потому что Печёрский очень энергичный: тут же родил идею собирать белозёрских детей в кружок и «учить их аутсайдер-арту». А ведь этому-то как раз научить нельзя…
Принципиально делая только «искусство на обочине», тотемовцы иногда совершают набеги на Европу и Азию, не особо озадачиваясь показами художественного продукта на исторической родине. В «Тотеме» вообще всё делают по принципу – «а шоб было». И систематически плюют на мэйнстрим, который вяло плюёт в ответ, поскольку дряхл и занят продажей себя в салонах по ту сторону Великой Херсонской Стены. Разве что зайдёт какой-нибудь старый член на выставку, или, не дай бог, попадёт на фестиваль «Terra futura» – покрутит головой, цыкнет зубом, усмехнётся хитро – мол, ну-ну… И пойдёт писать-фотографировать свою калинку-паутинку. Это Херсон.